Арсений Блинов: Мой вклад в мир

Когда начались военные действия на Украине, художник и медиа-дизайнер Арсений Блинов каждый день публиковал новую работу в Facebook’е, выступая таким парадоксальным образом против одной из самых иррациональных и бессмысленных войн в истории. Аура миролюбия и спокойствия исходит и от его картин – будь то цветные женские торсы или раскаленные лабиринты азиатских городов.

НН: Ты не занимался живописью больше 15 лет. С чем это связано?

Арсений Блинов: Я не видел своего пути в живописи. Мне с трудом представлялось, как зарабатывать этим деньги. И меня влекло бурное развитие компьютерных технологий; мне казалось, что в них так много возможностей, что это гораздо интереснее живописи. Как выяснилось, информационный дизайн — очень прикладная история.  Самовыражение по большому счету там никому не нужно, для заказчиков это обуза.

НН:  Откуда интерес к Азии?

А.Б.: Это была случайная поездка, 90е годы. Визуальный шок был очень сильный, такого контраста я не ожидал. Хива — целиком  каменный средневековый город, построенный в пустыне. Небо очень насыщенного сине-фиолетового цвета. Улицы узкие, каменные. Это был очень сильный психологический опыт — тебе кажется, что мир такой, и вдруг оказывается, что он может быть совершенно другим.

НН: Твои работы рассчитаны на медитативное восприятие. Критики пишут, что ты хочешь вернуть восприятию искусства серьезность.

АБ: Возможно, но в момент создания работ об этом не думал. Я просто делаю эмоциональные вещи, решаю чисто формальные задачи. Мои мазки — это мои символы, мои слова.

НН: У Павла Филонова есть такое понятие – «сделанность» произведения. Это качество уходит из современного искусства?

А.Б: Сейчас лично я  работаю над  «несделанностью» – у меня такая «фишка», средство выражения. Честно говоря, иногда я долго думаю, и трачу время на то, чтобы сделанные работы выглядели «несделанными». Или останавливаюсь специально.

НН: В современном искусстве «сырое» исполнение стало заезженным приемом. Оно выглядит эффектно, но лишает картины магнетизма.

А.Б: Техника – это всего лишь средство. Захочет или не захочет зритель смотреть второй раз – зависит от того, есть ли там Автор. Двадцать лет назад, когда я бросал живопись, я мучился вопросами: «А вдруг я делаю не то? Вдруг все это искусство несовременно, неактуально, станковая живопись и подавно?» Сейчас я вижу свою задачу просто: делать то, что я хочу делать, а дальше там разберутся. Я делаю то, что мне сейчас интересно, что я могу – и это меня  примирило с искусством. Я кайф ловлю от того, что я делаю!

НН: Есть у тебя специальные приемы вхождения в творческое состояние?

А.Б: У меня спецодежда. Вещи, сильно перепачканные краской. Я одеваюсь — и я уже в творческом состоянии.

НН: Тебе не кажется, что в связи с развитием новых технологий происходит упрощение, уплощение человеческого мира?

А.Б.: Я думаю, человеческие проблемы остались те же, какие были при Рождестве Христовом. Ритм изменился. Человек придумал очень много вещей, которые его разгрузили, и теперь он может больше, потому что у него больше времени. И он делает гораздо больше…

НН: …гораздо больше фигни.

А.Б.: Это трудный вопрос – фигню он делает или не-фигню. Собаки и кошки воспринимают человека, сидящего в автомобиле, как одно существо. Наша цивилизация –  это наша часть. Одежда –  это наша кожа. Некоторые ученые считают, что наша техногенная цивилизация — это и есть та метаморфоза, которая произошла с человеком, его эволюционный путь.

НН: Есть противоположная точка зрения – что цивилизация изобретает технологические «костыли»,  которые заменяют человеку утраченные некогда естественные способности.

А.Б.: Боязнь новых технологий — наш личный страх, потому что они появились, когда мы уже сформировались. На самом деле в технологиях  ничего страшного нет. Они просто дает возможность делать все немного быстрее. Технологии не мешают развиваться духовно. В человеке есть такие вещи, которые еще не исследованы,– например, воля. Наука к такими вещами не занимается, потому что их ничем не измерить. Но мы знаем, что воля существует, и  что воля может быть сильным оружием. Одна воля может подавлять другую и даже целые стадионы воль.

НН: Такие темы не только исследуются, но и активно используются.

А.Б.: Во всяком случае, это еще не доведено до состояния такой стройной теории, которую можно преподавать в школе.

НН: Это не будут преподавать в школе, потому что это инструменты, с помощью которых удерживается власть.

А.Б.: Цыганам не нужно это преподавать в школе. Когда-то цыгане забрали у меня деньги, они лишили меня воли совершенно запросто.

НН: Ты православный. Оскорбил ли тебя перформанс «Пусси Райот»?  

А.Б:  Мне не нравится сама форма этого перформанса. Я пришел со своей Вселенной, чтобы помолиться, и вдруг передо мной начинают разыгрывать странный спекулятивный спектакль. Это все равно, что я приду на День Рождения и начну портить пирог им ради каких-то своих амбиций.

НН: Их ошибка, что они каждого не предупредили: «Мы не против христианства, мы против процесса клерикализации — сращивания церкви и государства».

А.Б:  Клерикализм начался в четвертом веке, при императоре Константине в Риме. Это старый процесс, ему семнадцать веков. Давайте с этим процессом разбираться на должном уровне. Слово «церковь» означает – собрание людей. РПЦ – это юридическое лицо, которое занимается коммерческой деятельностью, у нее есть недвижимость и т.п. Хозяйственная сторона меня не интересует, нет до нее дела, она находится в другом измерении. Для меня церковь  — это собрание, где собираются единоверцы и молятся.

…Есть некая высшая справедливость. Человек всегда получит то, чего он на самом деле хочет, чего добивается. Он может не осознавать этого  корой, но, тем не менее, он внутренне этого желает, и он всегда это получит, независимо от экспертизы и социальной справедливости!

«Пусси Райот» добились всего, чего на самом деле хотели, и могут считать свой перформанс удавшимся. Они даже получили за это срок и отсидели его! И это часть их перформанса.

Я не понимаю, зачем в качестве официальных лиц церкви, держат таких людей, как Чаплин,– кажется, что он не в себе либо полный идиот. Но что делать? Везде люди разные. Я знаю лично других людей, которые очень образованы и духовны. Я хочу видеть их, а не «чаплиных».

Христианство – самая сложная из современных религий. Я не считаю, что это единственная правда. На самом деле Бог сложнее любых представлений о нем. Просто, это самая близкая попытка их тех, которые мне известны. В христианстве меня больше всего вдохновляет то, что Бог вочеловечился. Казалось бы, Бог неизмерим и непознаваем, и вдруг какой-то глиняный сосуд вмещает Бога и абсолютно равен!

НН: Когда начались военные действия в сентябре, ты каждый день публиковал новую работу в Фейсбуке.

А.Б.: Это мой вклад в мир. Там убивают, а я работу публикую.

НН: Выходит, ты против власти.

А.Б.: Я не против власти. Я даже и не против войны. Я – за мир. За доброту, за любовь.

НН: Тебя не пугает крен в сторону тоталитаризма, который мы сейчас наблюдаем в России?

А.Б.: Мне кажется, у нас очень демократичная страна. Другую точку зрения, может быть, не стимулируют, но не запрещают.

Текст и фото: Мила Арбузова