Интервью с главой ингушского «Мемориала» Тимуром Акиевым

«Власть пытается лишить гражданское общество права выражать свое мнение». 

В Ингушетии остаются острыми проблемы незаконных задержаний и фабрикации уголовных дел, продолжаются попытки власти лишить гражданское общество прав выражать свое мнение, проводить собрания, митинги. Об этом, а также о специфике работы в республике и других нарушениях прав людей «Фортанге» рассказал глава ингушского «Мемориала» Тимур Акиев.

«Мемориал» начал свою работу в Ингушетии осенью 1999 года — сразу после того, как в республику хлынул поток беженцев из Чечни, спасавшихся от войны. Значительная часть из них осела в Ингушетии. Республика была не готова принять такое число людей и оказалась почти на грани гуманитарной катастрофы. Лагеря беженцев разворачивали прямо в открытом поле на голой земле, людей расселяли в заброшенных фермах и в железнодорожных составах. Для оказания юридической помощи, для защиты прав этих людей и создавался офис в Назрани. Он был открыт в марте 2000 года.

Какие основные нарушения прав человека в Ингушетии вы отмечаете сегодня?

Актуальной остается проблема фабрикации уголовных дел. Тут все в комплексе — и незаконные задержания, и лишение права на защиту, и превышение полномочий со стороны силовиков. Продолжаются попытки власти ограничить деятельность общественных организаций, лишить гражданское общество права выражать свое мнение, право проводить собрание, митинги, пикетирование.

По-прежнему не решена проблема обустройства вынужденных переселенцев. Не удается выдать всем нуждающимся жилье или жилищные сертификаты. Часть людей продолжают жить в бараках. Вместо того, чтобы решить эту проблему, чиновники идут по простому пути, лишая их статуса вынужденных переселенцев и на основании этого отказывая им в господдержке. При этом, до сих у некоторых вынужденных переселенцев из Пригородного района Северной Осетии нет возможности вернуться в свои села. И никто не собирается решать этот вопрос, все смирились с тем, что на территории Российской Федерации некоторые ее граждане ограничены в правах по этническому признаку.

И, конечно же, незаживающей раной остается проблема поиска пропавших без вести. Речь идет об ингушах, пропавших после похищения в ходе осетино-ингушского конфликта, и о жителях Ингушетии, Северной Осетии, Чеченской республики, исчезнувших в период с 2002 по 2014 годы.

Одно из самых громких дел сейчас – дело ингушских активистов, юристы «Мемориала» участвуют в защите фигурантов?

29 апреля 2019 года представители ПЦ «Мемориал», Комитета «Гражданское содействие» и Московской Хельсинкской группы попросили главу Ингушетии Юнус-Бека Евкурова ходатайствовать перед следствием об изменении меры пресечения всем арестованным участникам событий 27 марта и об их возвращении в республику. https://memohrc.org/ru/news_old/pravozashchitniki-poprosili-osvobodit-arestovannyh-uchastnikov-akcii-protesta-v-ingushetii. За неделю до этого правозащитники приезжали в Ингушетию. На тот момент по обвинению в сопротивлении силовикам уже были арестованы 18 человек и более 70 подверглись административному наказанию. Среди арестованных оказалась большая часть лидеров оппозиции. К концу визита московских гостей оставшиеся на свободе некоторые активисты фактически перешли на нелегальное положение или вовсе были вынуждены уехать из республики.

За пять дней, которые правозащитники находились в Ингушетии, они встретились как с представителями власти, так и с ее оппонентами. Два раза встречались с Евкуровым.

Наладить диалог между оппозицией и властью не удалось, не получилось остановить политические репрессии. ПЦ «Мемориал» решил оказать помощь в защите некоторых фигурантов «ингушского дела».

Было заключено соглашение с адвокатом Зарифы Саутиевой. Все обвинения против нее по уголовным статьям абсурдны и не имеют никакой доказательной базы, как, впрочем, и обвинения в отношении других лидеров ингушского протеста. Но Зарифа и лидером-то не была, она была просто активной участницей акций протеста. Когда в 2019 году ее уволили с работы, было очевидно, что ее наказывают за участие в октябрьском митинге 2018 года. Мы взялись за это дело и помогли ей восстановиться на работе. И сейчас, по мере наших возможностей, будем помогать доказывать ее невиновность.

Была оказана помощь и другим ингушским активистам.

Фигуранты «ингушского дела» признаны политзаключенными. По каким критериям человек получает этот статус?

«Мемориал» считает политзаключенными две категории людей, подвергающихся уголовному преследованию. Во-первых, это те, кого преследуют за реализацию своих гражданских прав, в связи с принадлежностью к национальной, религиозной или иной группе, за убеждения и взгляды. Во-вторых, это те, кого преследуют, с одной стороны, с существенными нарушениями закона или явно избирательно, а с другой, по политическому мотиву власти. Полностью основания отнесения к политзаключённым изложены в международном Руководстве по определению понятия «политический заключённый».

15 декабря 2015 года указом Президента Конституционный суд России получил полномочия принимать решение о возможности или невозможности исполнения решений межгосударственных судебных органов. Имеет ли смысл подавать жалобы в ЕСПЧ?

Многие люди ошибочно считают, что смысл решений Европейского суда по правам человека (ЕСПЧ) — только в выплате компенсаций. Сначала российские власти выплачивают компенсацию, присужденную ЕСПЧ. Тут, как правило, все в порядке. Затем власти должны изучить нарушения, найденные ЕСПЧ, и найти способ их исправления, вот на этом этапе возникают проблемы, но это никак не связано с указом президента о полномочиях КС. Причины те же, что стали основанием для подачи жалобы в ЕСПЧ следственных органов. Как следует из отчета Комитета министров Совета Европы об исполнении решений ЕСПЧ за 2018 г. Россия продолжает оставаться лидером по числу неисполненных решений: их 1585. Такая статистика не внушает оптимизма, да еще это нововведение — приоритет внутреннего права над международным. Однако до тех пор, пока Россия остается членом Совета Европы и несет обязательства по соблюдению Европейской конвенции о защите прав человека, подавать жалобы в ЕСПЧ необходимо. Да и в статье15 Конституции РФ сказано, что общепризнанные принципы и нормы международного права и международные договоры РФ являются составной частью ее правовой системы. В статье 17 прописано, что в России признаются и гарантируются права и свободы человека, согласно общепризнанным принципам и нормам международного права и в соответствии с настоящей Конституцией. Так что будем брать за основу эти положения основного закона РФ и продолжать добиваться соблюдения именно этих общепризнанных международных прав!

Спецоперации: чеченский сценарий

Говоря о специфике региона, почему спецоперации силовиков и бессудные казни стали характерной чертой борьбы с терроризмом именно на Северном Кавказе и в Ингушетии, в частности?

Причины этого кроются в методах борьбы, которые федеральные власти апробировали в ходе двух чеченских кампаний — похищения людей, часть из которых найдены в стихийных захоронениях, в том числе и возле мест дислокаций российских подразделений, пытки, фабрикации уголовных дел и т.п. В самом начале второй чеченской войны Ингушетия приняла большое число мигрантов из ЧР. Силовые структуры настаивали на расширении зоны «контртеррористической операции» на Ингушетию, считая, что чеченские боевики скрываются в лагерях беженцев. С середины 2002 года в лагерях беженцев начались спецоперации, подчас переходящие в широкомасштабные «зачистки». Нередко спецоперации по поимке предполагаемых боевиков проводили, не обеспечивая безопасность гражданского населения, что приводило к неоправданным жертвам. 2003 год ознаменовался значительной эскалацией насилия в Ингушетии. Исчезали и гибли не только «похищенные неизвестными», но и люди, в отношении которых был признан факт их задержания или ареста. «Зачистки», сопровождавшиеся массовыми нарушениями прав человека, стали проводиться не только в местах компактного размещения беженцев, но и в ингушских селах. Информационные агентства сообщали о задержанных или убитых в Ингушетии боевиках и о найденных тайниках с оружием. Боевики в Ингушетии также явно активизировались по сравнению с предыдущими годами. Происходили нападения на милиционеров, подрывы фугасов при прохождении военных колонн.

Окончательное распространение «контртеррористической операции» в чеченском варианте на Ингушетию произошло после нападения боевиков в ночь с 21 на 22 июня 2004 года. Тогда большой отряд боевиков совершил нападение на сотрудников правоохранительных органов, на объекты МВД и Министерства обороны в разных районах Ингушетии, фактически временно взяв под свой контроль ряд населенных пунктов, включая города Назрань и Карабулак. Отпор боевикам оказали лишь сотрудники МВД Ингушетии, в результате чего многие из них были убиты или ранены. Ни армия, ни внутренние войска помощь ингушской милиции во время этих событий не оказывали. События 21-22 июня во многом стали переломными. Если до них правозащитные организации редко фиксировали случаи, когда в грубых нарушениях прав человека можно было подозревать силовиков, то после нападения подобные жалобы стали поступать в массовом порядке.

После бесланской трагедии руководство силовых ведомств, очевидно, стремилось продемонстрировать эффективную борьбу с терроризмом. Перед правоохранительными органами и спецслужбами республик Северного Кавказа поставлены задачи по уничтожению или привлечению в уголовной ответственности лиц, причастных к террористической деятельности. Человека, подозреваемого в совершении преступлений, связанного с деятельностью незаконных вооруженных формирований, силовики часто задерживали незаконно, не предъявляя документов, не указывая причину задержания и не сообщая, куда он будет доставлен. Родственники задержанного не знали, кто его увез и где он находится. Задержанный обычно «исчезал» на некоторое время. Часть незаконно задержанных затем «обнаруживали» в местах предварительного заключения, нередко – в соседней Северной Осетии. Впрочем, немало похищенных людей исчезли бесследно. От задержанного пытались получить признание в совершении им преступлений обычно с помощью жестоких избиений и пыток.

Как происходило распространение незаконных методов борьбы с терроризмом именно на Северном Кавказе подробно описывается в докладах «Мемориала» — «Конвейер насилия» (2005 г), «Ингушетия. Куда дальше?» (2007 год) . «Кабардино-Балкария: На пути к катастрофе» (2008 год), «Похищения и исчезновения людей в Республике Дагестан в 2004-2007 годах».

Ф: Создается впечатление, что система моментально блокирует любые попытки актуализации темы киднеппинга, бессудных казней и спецопераций. В частности, это было видно по мгновенной реакции ЦПЭ на попытку Совета тейпов ингушского народа инициировать в начале сентября общественную дискуссию по этому вопросу…

Проблема с похищением и исчезновением людей сейчас не актуальна для Ингушетии. Но есть ещё случаи, когда людей забирают из дома и родственники иногда несколько часов, иногда несколько дней не знают ничего об их местонахождении. Это грубейшее нарушение российского законодательств — максимальный срок, на который может быть задержан подозреваемый, составляет 48 часов. Суд имеет право продлить срок задержания до 72 часов. При этом и сам подозреваемый, и его родственники с первых минут задержания имеют право знать причину задержания, куда он будет доставлен и право на защиту, т.е. приглашать своего адвоката, отказываться от дачи показаний. Человек, после задержания не должен «исчезать» из правового поля, но, к сожалению, суды закрывают на эти нарушения глаза и узаконивают аресты.

Что касается ситуации с «Советом тейпов», то они собирались обсудить проблему участившихся спецопераций, но отказались от проведения этого мероприятия, как они сказали, по просьбе нового Уполномоченного по правам человека. Публично, насколько мне известно, они не связывали свое решение о переносе мероприятия с письменными «предупреждениями» от властей.

Ф: Насколько вообще правомерна практика письменных «предупреждений» о возможности уголовного преследования?

Сама по себе процедура предостережения прописана в «Законе о полиции». Предостережение можно обжаловать в суде и добиться его отмены. И такие прецеденты есть. Мне кажется, процедуру выдачи «предостережений» зачастую используют для снижения активности в гражданском обществе. Это что-то вроде «черной метки» для тех, кто хочет организовать публичную акцию с критикой власти.

Ф: Почему потерпевшие в ходе спецопераций и их родственники боятся инициировать юридическое преследование силовиков?

Прежде всего, хочу отметить, что жалобы на произвол сотрудников правоохранительных органов надо подавать в прокуратуру, следственный комитет, в суд, и это — единственный возможный, правильный способ борьбы с нарушениями. Правозащитники могут помочь с подачей таких жалоб, обеспечить информационную поддержку, но инициатива должна исходить прежде всего от самих заявителей. Невозможно делегировать защиту своих прав кому-то другому. На  этом пути человеку потребуется проявить максимум терпение и понести значительные материальные расходы. Да и не только материальные, но и моральные тоже. Нужно быть готовым к отказам в проведении проверки по жалобе, возбуждении уголовных дел, проигранным судам. А иногда, бывает и так, у людей просто нет достаточных оснований жаловаться на действия «силовиков».

Ф: Имеет ли иногда место торг? Например, поступающее от силовиков предложение каких-то вознаграждений, квартир в обмен на молчание?

Что касается попыток силовиков договориться с родственниками, то мы такими делами не занимаемся, не выступаем посредниками или консультантами по таким вопросам. Каждый вправе сам определять, как ему поступать в таких случаях, исходя из своих возможностей и ситуации, в которой он оказался. Одно могут только сказать —  добиться возбуждения уголовных дел против силовиков задача непростая. И даже если удаётся возбудить такие дела, то есть ещё очень большая проблема с тем, чтобы довести эти дела до какого-то логического конца.

Ф: В последнем отчете «Мемориала» рассказывается о существовании секретных тюрем в Чечне. Есть ли такие в Ингушетии?

В Ингушетии такой проблемы не было.

Ф: Как удалось доказать вину в деле о пытках, убийстве и вымогательстве начальника ЦПЭ МВД РИ Тимура Хамхоева и четырех его подчиненных и даже – одного сотрудника УФСБ? Почему в данном случае расследование дела не саботировалось?

Расследование в отношении сотрудников ЦПЭ было инициировано сверху. Сначала, в ноябре-декабре 2016 года появилось дело о вымогательстве, которым занималось ФСБ. Затем дело передали в следственный комитет, и появилось новое обвинение в превышении должностных полномочий — дело о пытках. Точнее, дело о пытках уже было. Его возбудили ещё в июле 2016 года по факту смерти Магомеда Далиева, который умер во время допроса в здании ЦПЭ. Согласно показаниям родственников, на теле Магомеда Далиева имелись следы от пыток током и побоев. Следствие несколько месяцев не могло установить лиц, причастных к убийству Далиева. несмотря на то, что его жена, Марем Далиева, назвала их фамилии — начальник ОМВД РФ по Сунженскому району РИ Магомед Беков и начальник ЦПЭ МВД РФ по РИ Тимур Хамхоев. Более того, сестра Магомеда, Пятимат Далиева, озвучила список сотрудников ОМВД РФ по Сунженскому району и в ЦПЭ МВД РФ по РИ, которые работали в день, когда был убит ее брат. Однако за 4 месяца следственных действий по подозрению в совершении преступления задержали одного человека — старшего оперуполномоченного ЦПЭ МВД РФ по Ингушетии Алихана Бекова. И только после того, как сотрудники ФСБ провели спецоперацию по задержанию руководителя ЦПЭ Тимура Хамхоева и его коллег, следователей следственного комитета словно подменили. Они активно занялись не только делом Далиева, но и реанимировали старые дела по пыткам, на раскрытие которых уже никто не рассчитывал. Под следствием оказалось шестеро сотрудников ЦПЭ. Дело дошло до суда, суди признал всех обвиняемых виновными. Прошло всего два года и сотрудники, которых обвиняли в тяжких преступлениях, оказались на свободе. Следовательно можно сделать вывод, что у власти не было задачи на примере данным уголовным дело показать, что она намерена и впредь жёстко пресекать все незаконные методы в правоохранительных органах, а цель была только в том, чтобы наказать каких-то конкретных людей, возможно за то, что они вышли из-под контроля. Об этом сейчас можно только догадываться.

Ф: Почему обычно уголовные дела о пытках возбуждаются в отношении «неустановленных сотрудников ЦПЭ МВД по Ингушетии»? Так сложно установить, кто именно находился в данном отделе в данное время?

Дел против сотрудников вообще возбуждается не так много. Но до 2016 года, если они и возбуждались, то  обычно против неустановленных сотрудников. Часть из этих дел потом фигурировала в суде против сотрудников ЦПЭ.

В январе 2017 года было возобновлено ранее приостановленное расследование уголовного дела по факту применения пыток в отношении Магомеда Аушева. В совершении этого преступления подозреваются сотрудники ЦПЭ МВД по РИ, одного из них М.Аушев уже опознал.

Также было возобновлено расследование уголовного дела, возбужденного по факту похищения и пыток в 2010 году Зелимхана Муцольгова. Сам потерпевший утверждает, что его пытали сотрудники ЦПЭ.

На сегодняшний день есть только одно уголовное дело, и возбуждено оно в отношении конкретного сотрудника ЦПЭ. Этим делом занимаются юристы Комитета против пыток. Речь идёт о пытках боксёра Альберта Хамхоева. https://www.pytkam.net/ru/news/sk-v-ingushetii-otkazalsya-zakonno-reagirovat-na-zayavlenie-o-sluzhebnom-podloge. Подозреваемый в этом деле появился ещё в 2018 году. Следствие несколько раз приостанавливалось из-за невозможности участия подозреваемого Андрея Овады в деле, а следователь отказывал в ходатайстве об избрании ему меры пресечения. Многочисленные жалобы, обращения в суды не приносят никакого результата. Следствие не может сдвинуться с мёртвой точки. Почему? Очевидно, потому что нет указания сверху. Или наоборот такое указание есть. То, что следователи умеют работать и работать весьма эффективно, мы можем судить хотя бы по делу всё того же Тимура Хамхоева.

Ф: Как обстоят дела на Северном Кавказе с правозащитой женщин в случае домашнего, гендерного насилия? Не кажется ли вам, что правозащитники уделяют этой проблеме слишком мало внимания? (Это не профиль «Мемориала», но кейсы с гендерным насилием, возможно, фигурируют в рамках программы помощи мигрантам и т.п.).

Мне кажется, в последнее время достаточно много внимания уделяется вопросам защиты прав женщин на Северном Кавказе. Не скажу, что в Ингушетии всё идеально в этом вопросе, в том числе и с проблемой домашнего насилия, но правозащитные организации готовы оказывать помощь. Этот, как и любой другой вопрос из области нарушения прав человека, имеет свои специфические сложности. Например, не у всех женщин есть возможность пожаловаться, некоторые просто не хотят предавать огласке факты такого насилия. Однако, если жалобы поступают, если эти факты становятся достоянием общественности, то и реакция на них есть. Замолчать уже не получается. Ну и правозащитники, естественно, делают всё, что возможно в рамках своих полномочий и существующего законодательства.

Ф: Решение о признании ПЦ «Мемориал» иноагентом было формально оправдано тем, что среди его доноров есть иностранные фонды и организации? На основании каких правовых норм, «Мемориал» планирует бороться за удаление себя из списка иностранных агентов?

21 июля 2014 г. Министерство юстиции РФ включило Межрегиональную общественную организацию Правозащитный Центр «Мемориал» в «реестр некоммерческих организаций, выполняющих функции иностранного агента». Правозащитный Центр «Мемориал» —  самоуправляемая общественная организация, не являющаяся «агентом» какого-либо внешнего «принципала». Мы считаем закон об НКО – «иностранных агентах» противоречащим Конституции РФ и нарушающим наше право на свободу объединения, в связи чем обжалуем решение о внесении нашей организации в данный «реестр» в Европейском Суде по правам человека.

Беседовала Мила Цвинкау