Интервью с художником Петром Белым

На Моховой 42 вновь открылась галерея «Люда» — реинкарнация одноименного выставочного пространства, существовавшего в соседнем помещении пять лет назад и проводившего вернисажи современного искусства каждую неделю. О целях и формате галереи рассказывает ее куратор художник Петр Белый.

НН: Петр, галерея существует благодаря спонсорской поддержке ваших друзей. Каковы мотивы у меценатов современного искусства, поддерживающих совершенно некоммерческие проекты?

Петр Белый: У них есть какая-то внутренняя потребность в деятельности, которая  возвышает, помогает выйти из рутинного состояния «дом-работа-работа-могила». Меценатство – это гарантия  посмертного существования, способ расширения сознания. Современное искусство для обычного человека странно, непонятно, удивительно. Экстравагантность происходящего, радикальные персонажи, нестандартное поведение – все это привлекает и завораживает. Искусство служит удовольствию, и люди учатся получать это удовольствие. Умение получать удовольствие от искусства – тоже искусство. Понять и оценить происходящее  по- настоящему может только «насмотренный», подготовленный зритель. Здесь каждый учится, и отсюда появляются такие замечательные люди, способные поддержать подобные некоммерческие проекты.

НН: Но часто бывает, что открывая новое место, спонсоры начинают давить на происходящее, диктовать свой вкус.

П.Б.: По сути это всегда компромисс. Но мне доверяют. Кредит доверия я должен подтвердить в течение двух лет, и через два года  будет стоять вопрос, продолжать эту деятельность или пересдавать помещение под другие нужды.

Сейчас это меценатство в чистом виде. Моя давняя подруга Люда предоставила отремонтированное помещение. Также галерею поддерживает и вторая институция, потому что даже на минимальный выставочный продакшен нужны деньги. Эти финансы небольшие, но тем не менее без них было бы тяжко.

НН: Что подразумевает под собой «концепция антисалона»?

П.Б.: Наша стратегия — показывать искусство как оно есть, без спецэффектов, без рамок, без света. Хотя это все не исключается, решение принимает художник. Я не диктую свою волю, а даю пространство свободы. Если мы уже договорились в целом о  стратегии проекта, то дальше я выполняю функцию технического ассистента – повесить, подержать, поднять.

НН: Какие задачи ставит перед собой галерея «Люда?

П.Б.: В современном искусстве есть некая социальная потребность. Эпицентров существования современного искусства в городе очень мало — кроме галереи Борей и вспомнить-то нечего. Я бы не назвал среди этих мест Главный штаб или галерею Марины Гисич. Там протекает своя жизнь, но она подчинена  своим особым форматам, музейным , коммерческим. Количество свобод, предоставляемых художнику, в нашем случае гораздо больше. В галереях обычно отражен вкус владельца или куратора, а я хочу оживить  общую картину, создать центр силы, нерв. В нынешнем виде галерея играет и политическую роль, это некая форма культурной дипломатии, где отчуждение, вызванное политическим противостоянием, должно быть преодолено на уровне обычных людей. Мы подвижники и верим, что сила искусства может преодолеть  барьеры. Очень важно сохранять наивность по отношению к искусству, верить, что по сути его социальная роль — улучшать общество. Оно может улучшать его разными способами, но все-таки улучшать и показывать какие есть пути выхода из кризиса. Пока есть возможность, мы будем показывать  независимое искусство  зарубежья и регионов. В ноябре будет белорусское искусство, какое оно, я не знаю – но доверяю куратору Семену Мотолянцу. Вот мы и посмотрим, на что он способен!

НН: Галерея играет политическую роль, но само по себе политическое искусство показывать не планирует? П.Б.: За последнюю пару лет политическое искусство себя  несколько дискредитировало, стало обязательной формой прогрессивно мыслящих кураторов,  пригламуренной формой художественного конформизма. Я не говорю, что политическое искусство мне не нравится. Там есть отличные  явления  Политические проекты в «Люде» не исключены. Мне просто кажется, что именно в данный момент политическое искусство часто  становится формой спекуляции, и не отвечает нашей идее антисалона.

НН: Политическое искусство может что-то изменить в обществе?

П.Б.: Да. Мы живем в сложном обществе. Эстетические качества перформанса Пети Павленского, прибившего яйца к Красной площади, — низкие, политическое значение – высокое, медийный рейтинг — очень высокий. Лично я ему не могу поверить, пока он себе ногу не отпилит…Мы должны оценивать это с разных сторон. Но для меня существует старомодный примат пластики над содержанием, красоты в любой форме…..

Сейчас важно уделить внимание качеству современного  искусства, которое у нас довольно низкое.

НН: С чем это связано?

П.Б.: С отсутствием школы. В России нет системы, которая в необходимом количестве поставляла бы кадры в арт-индустрию. У нас в основном самородки или выученные заграницей. Нет постоянного притока молодых художников в количестве тысячи человек в год, чтобы была конкуренция. Из года в год одни и те же имена, процесс очень вялый. Это хорошо для комфортной жизни, но постоянное обновление есть свойство искусства и жизни –и наче стагнация!

НН: Проблема в том, что нет государственной поддержки?

П.Б.: В том числе. У нас в Петербурге нет ни Музея Современного Искусства, ни Школы Современного Искусства с хорошими преподавателями, нормальными зарплатами и качественным оборудованием. Было бы прекрасно, если бы Мухинское училище стало такой Школой. Никакая частная институция не может на себя взять функции государства. Вы можете открыть  прекрасную частную клинику, но общая ситуация в медицине  будет управляться не Вами. А здесь речь идет именно об общей ситуации.

Современное искусство — узкая сложная сфера деятельности, которая всегда поддерживается какими-то внешними историями, государством. В Америке коллекционерам устанавливается льгота на налоги с общего бизнеса. Государство как-то выстраивает схему для поддержки национального искусства. У нас Союз Художников выдает мастерские художникам — это и есть единственная  форма поддержки обычных художников…

НН: Западу не интересно русское искусство. Что может изменить эту ситуацию?

П.Б.: Повышение качества. На международном уровне проблема в том, что мы очень часто со своим самоваром едем в Тулу и тащим на Запад внутренние проблемы российского рынка и внутреннюю систему авторитетов. Если есть желание интегрироваться в англо-американскую вертикаль, которая уже сформировалась, то, естественно, надо играть по их правилам. Но это не обязательно. Вы можете великолепно существовать внутри петербургского или московского сообщества. Есть ряд амбициозных людей, которые хотят интегрироваться, и эта интеграция происходит очень медленно. Кабаков – единственный, кто успешно интегрировался, что произошло по ряду политических и личных причин и потому что это действительно прекрасный художник, которого поддержали и дали развиться. Но говорить о российском влиянии на западную систему координат мы сейчас не можем.

Российское искусство долго давало ориентир на нашу маргинальность. В свое время на  Венецианской  Биеннале группа «Синие носы» презентовала Россию как некую зону маргинальности, и бравада маргинальностью играла  очень большую роль последние десять-пятнадцать лет, отчасти оправдывая ожидания Запада от России. Достаточно вспомнить «человека-собаку» Олега Кулика. Но мы не можем больше производить маргинальное искусство – время изменилось. Молодежь не может говорить на языке перестройки. Скорее, они говорят на одном языке со своими западными сверстниками. Это какой-то более спокойный, внятный  язык.

НН: Есть ли сейчас цензура? Есть ли что-то такое, что бы Вы не стали выставлять по цензурным соображениям?

П.Б.: Я не думаю, что есть внешняя цензура. Скорее, она существует внутри меня – это линия, которую можно переходить исключительно по творческой необходимости. Темы секса, смерти почти всегда являются спекулятивными. Но если есть вдумчивость, глубина, то тема по сути не важна.

П.Б.: Агрессивное, брутальное искусство, работающее с темой насилия – тоже будет улучшать общество?

П.Б.: Будет. Форма абсолютно не важна. Мы можем представить серию  знаменитую серию фотографий порно-бомжей Бориса Михайлова, которая выглядит чудовищно. Но прорвавшись через грязь и ужас, можно говорить о каких-то очень тонких эмоциональных вещах. Не языком Голливуда, где у всех хорошие зубы, а более напряженным радикальным языком, где через напряжение и отторжение мы приходим к каким-то серьезным мыслям о жизни и обществе, о сострадании, о любви.

НН: Существует стереотип восприятия художника-неформала, связанный то ли с Серебряным веком, то ли с нонконформистами советского времени –  эксцентричный образ жизни, свобода от обязательств, лояльность к алкоголю, случайные заработки. Существует ли сейчас богема?

П.Б.: Богема перестала существовать как класс. Последние явления богемы – Тимур Новиков, Монро, круг Новых Художников, когда образ жизни абсолютно неразрывен с продуктом, и сам продукт был образом жизни. Перестройка была очень созвучна богемному образу жизни эстетике саморазрушения и фактическому саморазрушению. Сейчас богемный образ жизни — скорее исключение, чем правило. Последним представителям богемы, кто не до конца себя разрушил, лет по пятьдесят.

НН.: Творческий дуэт Данини-Аверьянова с их томной опиумной эстетикой –  не богема?

П.Б.: Это как бы  не вовремя возникшие представители богемы. Но все-таки это скорее ностальгия по богеме, отсыл к богеме начала прошлого века. Такие явления надо поддерживать, они очень украшают художественный ландшафт! Красота происходящего очень важна для живой жизни искусства! Сейчас довольно много художников — циников, которые декларативно приравняли свое искусства к деньгам. Но нам здесь до Херста ехать и ехать… Отсутствие рынка — с одной стороны, это проблема, а с другой стороны — великолепная ситуация. Вы работаете просто ради того, чтобы создавать произведения искусства с почти нулевым шансов на коммерческую реализацию.

Текст: Мила Арбузова